Рассказ моей бабушки, записанный мамой.

                 Лопаченко-Быргазова Зинаида Михеевна со свекровью.   (1917 – 2009). Усолье-Сибирское 1939-е гг.

     С рождения и до 1938 года жила в Синде Вышла замуж  за Быргазова Николая Платоновича, с мужем  переехали в село Найхин. 20 лет отработала на Даергинском консервном заводе, освоила почти все заводские специальности. Награждена медалями: «За победу над Германией», «За  доблестный труд в годы Великой Отечественной войны  1941- 1945 гг.» 

                     Синда – село родственников.

          Я  родилась  14 марта 1917 года в селе Синда Рыковского района (ныне Нанайский) Хабаровского края. Мои родители, отец Лопаченко Михей Николаевич и мать Лопаченко Елена Ивановна, в девичестве Шерая, в составе группы переселенцев из Беларуси прибыли на Амур в 1912 году. До этого семья Шерых жила в Минске. Отец умер рано, оставив сиротами семерых детей. Самым старшим был Иван. Кроме него, было ещё три брата – Степан, Михаил и Пётр, и две сестры — Елена (моя мама) и Анастасия. Оставшись без кормильца, мать – моя бабушка Мария – пошла в услужение к богатым людям. Стирала бельё, ходила белить по домам. Когда Иван подрос, переехали на Урал, но и там было нелегко. Земли было мало, вода очень далеко и её всегда не хватало, зимой приходилось растаивать снег. Чтобы как-то свести концы с концами, младшенькую дочь Елену отдали в няньки к попу с жалованьем три рубля в год. С этой мизерной платы ещё и высчитывали за каждую разбитую чашку, блюдце, тарелку. Но справедливости ради стоит сказать, что в поповской семье её не обижали, обходились хорошо.

          Новое место жительства никому не понравилось. Но здесь Иван прослышал про Дальний Восток, про Амур, что там очень хорошо. И Иван стал уговаривать людей отправить туда в разведку ходоков, но в ходоки выбрали его самого и пожилого, рассудительного Фёдора Петровского. Собрали всем миром денег на дорогу и отправили в дальний путь.

          Вернувшись на Урал, Иван Шерый организовал около тридцати семей, согласившихся переселиться на Амур. Моя мама (Елена Ивановна) была в то время ещё несовершеннолетней, молоденькой девушкой и дружила с восемнадцатилетним молодым человеком Михеем Николаевичем Лопаченко (моим будущим отцом). Семья Николая Власовича Лопаченко прибыла на Урал из города Могилёва. 

          Амур Ивану очень понравился, как он говорил потом – земли много, река кишит рыбой, рядом тайга, богатая зверем, дичью, а самое главное – не было помещиков. Иван выбрал место для будущего села на берегу небольшой протоки и дал название Синда – это было первое, услышанное им нанайское слово, что означало, как он объяснил, «у проруби».

           Рассказывая об Амуре, Иван Шерый говорил, что он выбрал место далеко от русских селений, что там живут только гольды – так называется народ, живущий там на Амуре. Моя мама говорила, что ей было страшно, и она не хотела ехать на Амур. Но родственники решили обвенчать Елену Ивановну и Михея Николаевича, а так как Елене было всего 16 лет, то ей купили в церкви два недостающих года и обвенчали.

          Так породнившись на Урале, семья Шерых и семья Лопачено,  решили  все вместе ехать на такой далёкий и загадочный  Амур.

              Из родственников в Белоруссии осталась лишь семья Давида Лопаченко двоюродного брата Михея Николаевича.

                   Прим. составителя. Так случится, что в годы Великой Отечественной войны старший лейтенант Иван Давидович политрук Красной Армии, встретится со старшим сыном Михея Николаевича – Александром Михеевичем.  Он увидит его в списках награждённых, и для него не будет никаких сомнений в том, что его племянника будут награждать орденом Красной Звезды. Об этом свидетельствовали и редкая фамилия, и редкое отчество, которые исключали однофамильца. Встреча состоялась. Родственники, которые знали  друг о друге заочно, обнявшись, плакали. Плакали и те, кто наблюдал эту трогательную сцену. Иван  Давидович просил Александра остаться в своей семье, правда, после войны.    

          Александр прошёл всю войну, а вот  Иван Давидович Лопаченко и его семья не дожили до Победы. Эта семья пополнила страшную статистику белорусского населения, уничтоженного немцами в годы войны – в Белоруссии погиб каждый третий житель. К моменту гибели Ивана Давидовича, видимо его родственников в живых уже никого не было. И, как сейчас стало известно, не было и той деревни, в которой жили Лопаченко. Документы на Ивана пришли  его двоюродной сестре Евдокии Николаевне Лопаченко-Жуковиной (родной сестре Михея Николаевича), проживавшей в городе Хабаровске, поэтому сведения о И.Д. Лопаченко вошли в «Книгу Памяти» Хабаровского края.  Это всё, что осталось от семьи Ивана Давидовича Лопаченко.

Из наградного листа Д.И. Лопаченко.

    Ст. лейтенант Лопаченко Иван Давыдович, 1917 года рождения, место рождения БССР, Могилёвская область, Могилёвский р-н, Гулещанский с.с, д. Бутоль.  Пом. нач. штаба по разведке1227 стрелкового полка, 369 стрелкой дивизии, к. ВКП (б). По национальности белорус.

          В Отечественной войне с июня 1941 года (Калининградский и Западный фронты), в действующей армии с октября 1938 года. Призван в действующую армию Могилёвским РВК БССР.Представляется к ордену «Красная Звезда».

Краткое, конкретное изложение боевого подвига.

          Тов. Лопаченко Иван Давыдович  делу партии Ленина – Сталина и социалистической Родине предан. Выполняя задание командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками, проявляя при этом мужество и отвагу, тов. Лопаченко ежедневно при посылке разведки на выполнение боевых заданий лично сам ставил боевые задачи и лично сам ходил в разведку в ночь с 23 на 24 июля 1943 года вместе с батальоном полка, и занялвыгодные подступы к деревне Куши Орловской области. В ночь с 23 на 24  июля 1943 года разведал путь для прохода в тыл противника, по которому прошёл батальон полка. С взводами разведки был в бою в первых рядах. Разведчики первыми ворвались в деревню и прошли по ней.

          Разведчики уничтожили до сорока солдат и офицеров, из них два офицера,  награждённых железными крестами. Захватили 3 ручных пулемёта, 4 автомата, 15 винтовок и другое вооружение. В этом бою лично тов. Лопаченко уничтожил трёх немцев.

          Тов. Лопаченко достоин правительственной награды – ордена «Красной Звезды».

                          Командир 1227 сп  подполковник  Климачёв. 27 июля 1943 г.

                       Из медицинского документа.

          Ранен в живот 10.09. 43., умер от ран 11.09.1943 г.Похоронен: Смоленская обл… Дубровский район, д. Чёрный ручей.

                        Из именного списка.

          Ст. лейтенант Лопаченко Иван Давыдович – помощник начальника штаба 1227 стр. полка 369 стр. дивизии умер от ран 11.09. 43г.

          Уроженец Могилёвской обл. Сестра (двоюродная) Жуковина (Лапоченко) Евдокия Николаевна, проживает:  г. Хабаровск.

             

          Переселенцы прибыли на место  летом 1912 года на пароходе, высадились на перевалочной базе «Маяк», а потом, кто пешком, кто на лодках, спустились ниже на пять километров, остановились на берегу небольшой речушки. У всех маленькие дети. Кругом кусты да деревья. Комаров тьма. От них не было никого спасения. Стали рубить   деревья и строить шалаши. Несколько семей не выдержали и уехали назад. Но остальные уже были связаны родственными узами

           Стали разделывать землю. Из срубленных деревьев делали брёвна, и вдоль берега ставили рубленые дома. Из брёвен пилили доски для потолков. Работа кипела. Все радовались новой жизни. Но радость была недолгой. Началась Империалистическая война. Нашего отца и старших маминых братьев Шерых забрали на фронт.  А потом началась Гражданская война. В 1919 году на Амуре появились японцы. Все синдинские мужчины вступили в Освободительную Партизанскую Армию Якова Тряпицина, и ушли в низовья Амура, оставив женщин и детей одних. Все почему-то были уверены, что в Синду никто из чужих не попадёт, так как село стояло на берегу узенькой протоки, вход которой с Амура был практически незаметен. Но нашёлся предатель, который провёл вражескую канонерку к селу Маяк, а это рядом с Синдой.

          Рано утром с канонерки открыли стрельбу. В Синде все проснулись, началась паника. Нас было у мамы уже трое. Отец, как и все синдинцы, ушёл в партизаны. Он, можно сказать, был телохранителем маминого брата Ивана Шерого, но на этот момент он лежал в госпитале в Хабаровске.

          Прибежала бабушка, папина мама, Марфа Лопаченко. Она недолюбливала маму и оценила её только в конце своей жизни. Но тогда она стала ругать свою невестку, кричала на неё: «Не хочешь сама жить, так спасай детей». Забрала старшего Сашу и ушла. Мама спросонья, ничего не соображая, схватила братишку Петю и меня и тоже побежала в лес, забыв нас завернуть во что-нибудь, а на дворе стояла осень. Уже в лесу разорвала свою юбку и повязала нам головы. А ведь всё время готовились к тому, что придётся по необходимости уйти в тайгу, но в панике всё забылось, и ничего с собой не успели прихватить

           Канонерка встала против нашего дома. В это время мамина сестра тётя Настя Каштанова вбежала в наш дом и стала в огород выбрасывать подушки, самотканые подстилки. С печи достала сухари, а когда стала перелазить через забор, её заметили с канонерки и выстрелили по ней, и, наверное, подумали, что убили, потому что больше не стреляли в её сторону. А она ползком по кустарникам добралась до леса. Следующим выстрелом подожгли наш дом. В подполье дома хранилось партизанское оружие. Когда стали рваться снаряды,  белогвардейцы и японцы пошли поджигать все дома. В это время в деревне оставался один дед Барауля, который, укрывшись на дереве, наблюдал за тем, что происходило в деревне. Он потом рассказывал, что сначала  сожгли дома нашей родни, а потом и остальные. Значит, с ними действовал предатель, но кто это был, так и не узнали.  

          Весть о том, что убили дочь Настю, быстро дошла до бабушки, хотя жила она в своём домике на другом конце Синды. Она бросилась к нашему дому, с ней пошла молодая девушка, она только что вышла замуж за Степана Семёновича Шерого, маминого двоюродного брата. Навстречу шли японцы в сопровождении белогвардейца. Они остановили женщин, и японцы стали спрашивать, есть ли в деревне «борсовики» (большевики). Людмила не растерялась и, подражая японцу, стала говорить, что в деревне есть всякие, и большие и маленькие. Японец решил, что над ним издеваются, очень разозлился и хотел тут же их расстрелять. Но неожиданно за них заступился белогвардеец, сказав, что они с мирным населением не воюют, тем более с женщинами. Потом, вспоминая этот эпизод, бабушка говорила, что белогвардеец, наверное, был не настоящий.

              В лесу все синдинцы, как будто сговорившись, вышли к одному месту, к речке, которую в деревне почему-то называли Китайской. Из мужчин был только наш дедушка,

папин отец Николай Власович Лопаченко. (Он не ушёл в партизаны, потому что никогда ружья в руках не держал). Все более-менее успокоились. Старшие дети отыскали ягоду в лесу. Наступила ночь. Но тут вдруг по другую сторону речки вышел медведь и стал реветь. Опять началась паника. Перепуганные насмерть женщины подумали, что  пришли японцы и, бросив детей у костров, скрылись в лесу. Мама схватила меня, мне было два года, и тоже побежала в лес, но, опомнившись, вернулась, потому что там оставался ещё четырёхлетний братишка. Дедушка, мамин свёкор, схватил топор и побежал за женщинами, угрожая и крича, что, если они сейчас же не вернутся к детям, то он сам их всех порубит. Женщины, придя в себя, потихоньку стали возвращаться и собирать детей которые расползлись по кустам кто куда. Дедушка продолжал ругаться, женщины кричали, в общем, стоял такой шум, что медведь напугался и ушёл в лес.

          Пробыли мы в лесу около четырёх дней. На четвёртый день нас нашёл старик Барауля, сказал, что канонерка ушла, и что в деревне никого нет. Все вернулись в деревню, но её как таковой уже не было. Лишь на берегу стояла чудом уцелевшая маленькая дедушкина банька, топившаяся «по-чёрному». Маленьких детей всех втиснули в эту баньку. Это я  уже хорошо запомнила, потому что, как только начинали  её топить, нас всех вытаскивали на улицу. Всю живность нашу забрали. И вот откуда-то вдруг появилась курица, её тут же назвали партизанкой, её зарубили и бабушка скорее стала варить её в чугунке, чтобы накормить нас. Только сели кушать, как из-за «кривуна» – этот изгиб реки назвали потом «Парасютино колено», потому что там стоял дом бабки Парасюты – так вот, из-за «кривуна» показался пароход, с которого, видимо, увидев людей, стали давать гудки. Конечно, курицу, вместе с чугунком бросили в воду, чтобы врагу не досталась, а сами опять в лес. Потом узнали, что это был пароход «красных», и что они хотят предложить нам работу – заготавливать дрова  для пароходства. Это было наше спасение. Амурское пароходство предлагало работу, за которую обещали платить. Вскоре вернулись и синдинские мужчины. Не было среди них только нашего дяди Вани, комиссара Ивана Ивановича Шерого. А у него осталась жена и четверо маленьких детей. Всем селом решили построить в первую очередь какую-нибудь времянку для бабушки Марии. Построили что-то вроде барака. Бабушка потом и нас к себе взяла.

 

 

          Некоторое время спустя бабушка узнала о трагической гибели и другого сына – Степана. Он был связным, доставлял сведения из партизанского штаба Хабаровска в штаб Армии Тряпицина. За это время он несколько раз был в Синде. При выполнении очередного задания его схватили белогвардейцы, долго пытали, потом сожгли в топке парохода. Обо всём этом узнала бабушка случайно от друга Степана, который и поведал ей эту страшную драму. А было Степану в ту пору всего 23 года

        Судьба среднего сына Михаила оказалась более счастливой. Он тоже воевал против японцев и белогвардейцев, будучи внедрённым в хабаровскую жандармерию, выполняя задание партизанского подполья. Прятал больных, раненых партизан в белогвардейском госпитале, через Евдокию Николаевну

Лопаченко, родную сестру нашего отца.  Некоторое время там вместе с белогвардейцами лечился и мой отец Михей Николаевич; именно в это время погиб Шерый Иван, которого он лично охранял. Как отец потом сожалел, что тогда его не было рядом, и что он  не оставил бы Ивана. Михаил долгое время находился вне подозрения у белогвардейцев, потому что женился на  вдове белогвардейского офицера, у которого сын учился в кадетском корпусе. Михаил очень уважал, любил жену и своего пасынка. Видимо, они тоже отвечали ему взаимностью, потому что, когда он был разоблачён, то приёмный сын, случайно услышав, что его отчима едут арестовывать, незаметно сбежал из училища и предупредил Михаила и, таким образом, спас ему жизнь. Больше Михаил их никогда не видел. Следыего семьи затерялись в той кровавой неразберихе. Разыскивать их он не стал, говорил, что ему было стыдно за то, что обманывал их, скрывая свою подрывную деятельность

          Шёл 1921 год. Это время я уже хорошо помню. Нас у родителей было четверо. Родители взялись строить свой дом. Строили долго. Сами заготавливали брёвна, которые вывозили из тайги на коне. Потом коня не стало. У нас почему-то скотина сдыхала, и коровы и лошади, а если корова и жила, то молока не давала. Китаец, живший в Синде, сказал им, что они оба хорошие люди, но оба родились под каким-то одним знаком, и для того, чтобы бы у них скотина не пропадала, нужно развестись. Разводиться они не стали, но покупаемую живность, по совету того же китайца, стали записывать на своих детей.  

          Жилось нам не просто трудно, а невыносимо трудно. Зимой все синдинцы пошли пилить дрова и вывозить их на берег, туда, куда им указали власти – это пять километров вниз от Синды. Потом там появилась деревушка, которой дали революционное название – Искра. Здесь селились люди, приехавшие из Белоруссии и Украины к своим родственникам, которые переселились сюда раньше.

           Летом приходил пароход с баржой, и каждый на неё грузил свои дрова. На  это уходили дни, а ночью делали свою домашнюю работу. Строили дома, обзаводились хозяйством.

           Заготовка дров для пароходов.

          Мои родители поставили сруб дома, настелили половину пола, и летом мы уже жили в своём доме. Отец и мать продолжали заготовку материала для дальнейшего строительства. Материал носили на себе. Им помогали старшие мальчики Саша и Петя, а меня оставляли с младшими – Алёшей и только что родившейся Надей на чердаке недостроенного дома. Лестницу убирали. Мне самой-то в ту пору не было и шести  леК балке потолка была прикреплена на пружине колыбелька, к которой я привязывала Надю, а Алёшу привязывала к ноге, чтобы они не оборвались вниз. Кушать было нечего. Они всё время плакали, и я с ними. Сестрёнке давала губы свои пососать, но это плохо помогало. Мама всю жизнь потом меня жалела и всё спрашивала, не обижаюсь ли я на неё за своё детство. Но как я могла обижаться, если жизнь была такая. Она не догадывалась, что я хоть и маленькой была, но всё понимала, и мне ох как жалко было родителей, особенно маму. Как ей было тяжело и морально, и физически оставлять маленьких детей голодными и целыми днями помогать отцу в тайге на строительстве дома.

           Наконец мы перешли в новый дом. Он нам казался большим, потому что там не было никакой обстановки. Стояла родительская деревянная кровать самодельная да сделанный отцом ткацкий станок, который занимал большое пространство. Одевать детей пока было не во что. Сеяли лён. Готовили пряжу, а это дело долгое и трудоёмкое. Потом мама пряла эту пряжу, и на это уходило много времени. Когда мама начинала ткать, тут уж и мы помогали нитки в клубки мотать. Сотканные холсты зимой отбеливали. В холода  на улице мы не гуляли, так как не было ни одежды, ни обуви. Помню, как мне сшили платье из тонкого американского мешка; в таких мешках муку продавали. Я так радовалась обновке, но когда платье постирали и повесили сушить на улице, его съела свинья. Меня опять завернули во что-то, так я и сидела на печи, пока не сшили новое.            Потом, когда уже прочно обосновалась Советская власть, территорию, где мы пилили дрова для пароходов, занял леспромхоз, а нас, всех синдинцев, заставили корчевать лес. Дали план из расчёта состава семьи. У нас семья была большая, поэтому нам дали план раскорчевать 15 соток тайги за лето. Семья была большая, а работников не было. А ведь надо было не только раскорчевать, но и засеять эту землю. И вот отец покупал у китайцев просо, его и сеяли, но толку было мало. В то время было  много птиц, они — то всё и выклёвывали, не помогали даже чучела. От такой бестолковой работы не было никакого продыху ни взрослым, ни детям           

           В тридцатые годы мы опять купили коня, назвали Серко. Мы его все любили. Он был не только очень красивый, но и умный. Но и этот, купленный на собственные деньги конь, нам не принадлежал, потому чтовышел указ, по которому лошадьми распоряжался сельсовет. Поэтому отец, чтобы лошадь не отобрали или не покалечили, вынужден был работать на ней в леспромхозе сам. Помню, как отец ругался с людьми, которые не верили в советскую власть, а потом сам,  сначала в семье, а потом и открыто  выказывать своё недовольство новой властью, говорил: «Разве за такую  власть мы воевали? Почему так повернули несправедливо, как можно морить с голоду людей? Земли хватает, сади — не ленись,  а землю отбирают. А где свобода слова, которую нам обещали?» Мама ругалась, боялась, что донесут на него, но, правда, всё обошлось. Наверное, потому что Синда к тому времени была уже селом одних родственников.

                                                                                                            Амурск,  2005 год.

 

Обсудить у себя 6
Комментарии (2)

мне вспомнился роман Габриэля Гарсия Маркеса «Сто лет одиночества».

Было очень интересно и поучительно прочитать это все.

*сегодня у нас дома кое-что такое произошло… дело житейское… просто Ваш рассказ… он как-будто специально для меня, этого случая написан. Спасибо.

Спасибо большое, но я не могу понять, чем вызваны такие воспоминания.

Чтобы комментировать надо зарегистрироваться или если вы уже регистрировались войти в свой аккаунт.

Войти через социальные сети:

людмила крылова
людмила крылова
сейчас на сайте
71 год (22.07.1946)
Читателей: 109 Опыт: 32 Карма: 1
Я в клубах
Мурляндия Пользователь клуба
Любимчики Пользователь клуба
Зеленый клуб Пользователь клуба
Русский язык Пользователь клуба
Нормальные мужики Пользователь клуба
все 89 Мои друзья